Чему учат школьные учебники обществознания?

Share Button

ПРЕДИСЛОВИЕ К СТАТЬЕ А. САРКИСЬЯНЦА ОТ АДМИНИСТРАЦИИ ПРОЕКТА «ЗНАЮТ ВСЕ. ТЕРРИТОРИЯ ОБЩЕСТВОЗНАНИЯ».

Те, кто учились во времена СССР, знают: обществознание в школах и вузах было идеологизировано до предела. От учеников требовалось усвоение материала. Для многих это был весьма мучительный процесс. Учили как должно быть устроено идеальное общество, а о том, чтобы разобраться как же действительно устроено реальное, окружающее людей (и живущее в них), речи не было.

В постсоветсткую эпоху делались различные попытки деидеологизировать обществознание. Как же обстоят дела сейчас? Мы попросили ознакомиться с базовыми учебниками по обществознанию молодого талантливого социального философа Альберта Саркисьянца, выпускника магистратуры философского факультета РГГУ. Является ли современный учебник по обществознанию свободным от идеологии? Или перед нами опять старый, добрый «продукт», предназначенный для «усвоения» и формирования «правильных» поведенческих реакций?

Текст совсем не получился коротким и легким, да и не мог, пожалуй, быть таким на нынешнем этапе развития обществознания. Значение статьи оказалось гораздо шире предполагаемого изначально, поэтому было принято решение опубликовать ее в рубрике «Наука», а не в «Трибуне». Но тема еще далеко не исчерпана. Однако, начало положено. Портал «Знают все» выражает признательность автору за проделанный нелегкий труд. Мы не сомневаемся, что текст найдет своего вдумчивого читателя.

Задача этой статьи – выявление политико-философских оснований ключевых понятий и дискурсов, представленных в учебниках по обществознанию для 9-го[1] и 10-го[2] класса. Мы попытались проследить принципы, на основе которых выстраивается способ мышления об обществе. Помогает ли учебник составить непротиворечивое представление о социальной жизни?

Крайне важно разобраться, какое знание, какие типы описаний социального и политического опыта вычеркиваются посредством утверждений и допущений, производимых в тексте учебников. Это нам кажется важным в виду необходимости в работе со студентами 1-го курса бороться с теми представлениями о культуре и обществе, которые у них складываются к концу обучения в школе. Знание, с которым работают в университете, не соизмеряется с тем, что преподносится в учебнике обществознания.

Мы сосредоточимся лишь на тех местах, которые вызвали у нас затруднения, там, где возникает повод для философско-политического анализа, спора. Мы не касались параграфов, касающихся права, которым посвящена большая часть текста. Если какие-то рекомендации будут возникать в тексте нашей статьи, то их следует рассматривать скорее как случайные отступления от наших главных намерений, а не как итог наших рассуждений.

Статья делится на два параграфа: в первом мы будем работать с метафорами общества, социального и природного, человека и культуры. Во втором – с понятиями политики и власти. В заключении будут сделаны выводы, касающиеся устройства всего понятийного каркаса учебников, его политико-философских импликаций.

МЕТАФОРЫ ОБЩЕСТВА

В учебнике для 10-го класса мы встречаем следующую мысль: “Общество может быть понято не только как совокупность отдельных видов совместной деятельности людей, но и как совокупность различных форм их объединения для этой деятельности: первичных коллективов, социальных групп, общественных организаций, а также как сеть отношений между ними. Каждая сфера общественной жизни также сложное образование. Составляющие её элементы дают представление об обществе в целом”[3].

Уже это высказывание порождает ряд вопросов относительно устанавления сложного единства общества. Общество оказывается рядом актов, главным образом, чисто умозрительных, придания единства тому, что само по себе единства не обнаруживает. Общество предстает объектом, а также иерархическим образованием. Но что находится во главе иерархии и кто наблюдает этот объект?

“Общество предстает как коллектив коллективов”[4]. В этом определении читается чистая умозрительность самого подхода, продемонстрированного в учебнике. Обществом в целом окажется в этом случае все человечество, включая самые отдаленные островные племена. В таком случае, не лучше ли заменить столь проблематичное понятие «общество» на “мир людей”, “человечество”?

Но кто и что отвечает за “вочеловечивание” “первичного коллектива”? Следуя сказанному, можно подумать, что связь здесь либо механическая, либо чисто воображаемая. Зигмунт Бауман в работе “Мыслить социологически” пишет[5], что до разделения действий людей и сфер общества мы имеем какой-то опыт, где таких разделений нет, где классификации еще не закреплены авторитетными высказываниями. “То, что мы на самом деле знаем – это не мир сам по себе, а то, что мы с ним делаем. Мы претворяем в практику, так сказать, наш образ мира…”[6]. То, что составляет “практику самих дисциплин” по различению мира, представлено учебником как сама реальность. Вслед за Бауманом, мы сконцентрируем наше внимание на том, каким образом в учебниках проводятся границы внутри социального мира. И главным нашим тезисом будет утверждение о том, что репрезентация мира как разделенного в реальности, онтологически разделенного, не позволяет анализировать и мыслить тот опыт, который у нас уже есть.

Далее в учебнике следует: “Общество же – это не что иное, как совокупность людей, наделенных волей и сознанием, совершающих действия и поступки под влиянием определенных интересов, мотивов, настроений”[7]. От метафоры матрешки, т.е. большого коллектива, включающего маленькие коллективы путем некоей вставки, мы, таким образом переходим к представлению о совокупности всего, что является делами человеческими.

Все эти определения, по нашему мнению, является внутренне пустыми, отсылающими к простому противопоставлению природы и общества. Т.е. все метафоры и образы представляются имеющими смысл только при том условии, что действует эта неизменная оппозиция. Проведя ее, уже совершенно не важно, какие определения мы добавим: будь то коллектив коллективов, система, совокупность элементов или коллективная сознательная деятельность по преобразованию природы.

лестница

ОБЩЕСТВО КАК СОЦИАЛЬНОСТЬ VS ОБЩЕСТВО КАК ПРОЕКТ

Далее общество предстает как глобальная система, куда включено все человечество. Но на каком уровне и в каком смысле человечество является суперсистемой, на этот счет не дается никаких разъяснений. В обществе есть, говорится, идеальные и материальные элементы, а также есть сферы: “материально-производственная, социальная, политическая, духовная”[8]. Основным элементом общества является человек. Также говорится, что совокупность различных связей различных элементов производит общество. Т.е. мир людей и их отношений – большая фабрика по производству умозрительного механистического единства.

В противоположность этому абстрактному обществу, можно вспомнить статью Геогрга Зиммеля “Как возможно общество”, где он утверждает, что общество как единство, как синтез, реализуется только в теле индивида. С одной стороны, есть связь, реализуемая вовне до всякого сознания, которая должна быть эксплицирована учеными, а, с другой стороны, не менее важно, есть сознательное соучастие в общих делах людей, которое и производится как “общество”. Но общество как дорефлексивный способ обращения наших тел среди других, не тождественно обществу как проекту, как политической задаче “быть обществом”.

Именно перед вторым обществом можно “быть должным”, в нем можно иметь свою долю; перед первым же, перед социальностью наших тел и форм мышления, можно быть лишь в бесконечном, неоплачиваемым долгу. Это значит – быть в долгу перед языком, на котором говоришь. Но его невозможно оплатить, т.к. язык безличен. В первом значении “общество” – другое имя для множественных синтезов, совершаемых в нашем теле, социальной плоти, во втором – это общность наших дел, намерений, усилий. Но неверно было бы понимать их как две онтологически различные величины. И то, и другое осуществляется среди других, совместно с другими, сознательно или нет, политически или социально. Однако через это различие общества как политического или этического проекта и общества как социальности, социального тела, мы и прочитываем различные способы использования понятия “общества”.

Хочется особо отметить ту странную “диалектику”, которая будто бы призвана пролить свет на природу связи оппозиционных терминов, которыми изобилует учебник. В учебнике демонстрируется особый способ полагания проблем. Дается объект A (например, природа), а потом – B (человек). Утверждается, что они различны, являются онтологическими единицами, но все же связаны. Также – пары индивид/общество, духовное/материальное, общество/государство, народ/власть.

Утверждается, что человек более целерационален, чем животное, и из этого делается вывод, что он производит особую реальность. Из деятельности выводится общество. Сказано, что человек нуждается в сотрудничестве, в коллективе. Из этого сотрудничества рождается общество. Здесь, я полагаю, имеет место онтологизация социального и природного.

Ученики принимают за подлинную реальность слова – общество, сфера, социальное, человек, природа. Конечно, когда мы рассказываем детям о мире, мы едва ли избежим подобной онтологизации. Но я думаю, что в наши задачи входит, в первую очередь, формирование представления о способах изучения общества.  Если же мы отказываемся от понятий, то это тоже может стать вполне легитимным способом подачи материала, но тогда, как сказано выше, следовало бы работать с нерефлексивным социальным знанием, привлекая повседневные сюжеты. Однако этого не происходит, и мы имеем лишь смутные полунаучные понятия без всякого теоретического основания.

Деление на природу и культуру не позволяет нам помыслить и то, и другое, как опыт проведения границы, утвержденный в нашем языке, вместо этого полагая сущности, которые есть до нашего рефлексивного жеста.

В учебнике написано[9], что зверь ограничивается своими природными способностями, условиями среды, а человек их якобы превосходит. Но что такое природные возможности человека? Мы будто бы обретаем дар целерационального, внеприродную способность. Это, несомненно, мифология общества, отсылающая к изобретениям просветителей. Насколько оправдано насаждать подобную мифологическую абстракцию? Проблема в том, что предметом социологии выступает не противоставление природы и общества, а изучение специфических связей между людьми.

В противоположность этим описаниям общества как “внеприродного” в учебнике равно утверждается, что общество – нечто большее, чем атомарные индивиды. Через несколько страниц начинаются рассуждения о том, что характеристиками общественных отношений обладают отношения между классами и группами людей. Нация, раса, этнос, класс возникают как самоданности, автономные и где-то вне нас учрежденные единства. Но должен ли быть тот, кто класс и нацию представляет, т.е. должен ли иметь место процесс воображаемого установления этих общностей? Как даются эти полномочия и как отсюда возникает (а вроде бы должно) общество? Как тотальность вроде класса может вступать в отношения, если, как сказано раньше, в отношения вступают все-таки люди? Группы, классы, этносы, как будто зафиксированы в качестве объектов, деталей конструктора.

То, что упущено – это опыт проведения границ, манифестаций и репрезентаций, которые позволяют нам пользоваться понятиями класса, нации, этноса. Т.е. изъято само символическое измерение, утрачен язык, благодаря которому мы можем наблюдать эффекты национального, классового.

Системы, классы, нации, “первичные коллективы”, выходя из несуществующего полюса абсолютного наблюдателя, в конечном счете так и не приближаются к опыту того, кто пытается мыслить себя, свою социальную позицию. А что же, как не опыт социологического мышления о самом себе, своей позиции в социальном пространстве, должен предлагать учебник по обществознанию? Но этого не происходит.

Утверждение о том, что человек через малую группу встроен в общество, снова является абстракцией, которая разваливается при первом приведении эмпирического материала. В каком смысле мы можем говорить, что крестьянин 18-го века встроен в общество, называемое Россией? Встроен ли он в него через экономическую связь с помещиком или через осознание себя в качестве жителя империи? И – в каком смысле современный погонщик оленей на Крайнем Севере России входит в общество? Это происходит, возможно, лишь в нарративе того, кто его излагает. Он перформативно связывает в общее то, что связанно единственно лишь через акты переписи населения, постановления и демографическую статистику. Связь устанавливается в самом ее вербальном утверждении, что представляет собой идеологический жест. Но это не акты производства общества, это знаки политической принадлежности, политического включения. Как можно говорить об обществе, не говоря о серии включений и исключений, о проведении границ?

Речь идет не о теоретической правильности или неправильности, но о степени доступности того, что может быть изложено, об отсутствии очевидных противоречий и путаницы. Потому что объяснить включенность погонщика оленей в российское общество без идеологических клише не представляется ни возможным, ни ясным, ни оправданным. А вот объяснить социально-политический акт переписи населения, торговые связи – можно.

урна

Разделение на природу и общество некорректно еще по одной причине. Никогда нельзя найти удовлетворительных для этого критериев. Никогда нельзя увидеть этой границы. Критерий рациональности может быть противопоставлен фигурам желания, а также – избыточности, траты, на чем настаивает, например, вслед за Кожевым, Жорж Батай. Но и эти усилия могут быть поставлены под вопрос. Таким образом, критерий рациональности не просто является лишь одним из возможных, не самым удачным критерием, под вопрос поставлена сама необходимость различия природы и социального.

Разделение может быть и иным: социальное и несоциальное, социализируемое и несоциализируемое (Георг Зиммель). И мы здесь отнюдь не пытаемся обозначить верный критерий, равно и предложить правильную оппозиционную пару. Мы лишь указываем на путаницу, которую вносит учебник: вопрос о различии человека и нечеловека, природного и внеприродного, поставленный авторами, не помогает прояснить, что такое общество, что такое социальность и социализация. Смешивая различные постановки вопроса об обществе, человеке и социализации, желая рассказать обо всем, учебник терпит поражение во всех поставленных задачах.

В книге “Советские люди”[10] Н.Н. Козлова отчетливо показывает, как через модернистский нарратив коммунистической партии бывшие крестьяне обретают возможность встроиться в новые для них отношения, обрести новый статус, непреднамеренно производя новые социальные позиции. При этом они не только пассивно встраиваются в готовую реальность под именем “советское общество”, но и производят эту реальность.

Таким образом, речь не идет, как в учебнике, о том, что есть, с одной стороны, общество, а с другой стороны, индивид (потом эти двое должны как-то “взаимодействовать”), а есть производство общего пространства и индивидуация как социальный процесс.

Потому как социальные отношения не только создают общее, но производят частное, производят способы или “режимы” персонализации. Главное не то, что есть общество и индивиды, а то, как происходит производство общего пространства и как возникает индивидуация в этом пространстве.

Мы есть группа, у нас есть ценности, Я как часть группы[11] – такие утверждения не позволяют критически отнестись к тому, что составляет это “мы”, помыслить это “мы” как политически производимое здесь и теперь. Даже если намеки на подобное время от времени возникают в учебнике, то лишь спорадически, в то время как следовало бы, пожалуй, зафиксировать на них свое внимание. И это уже – вопрос о целях учебника, которые остаются неясны.

У ученика создается картина монолитного, беспроблемного, поделенного на зоны мира. поделенного на зоны мира. В нем нет господства, конфликтов и неравенства. Общество в учебнике представлено как тотальный объект, как все во всем. Но главная проблема, возможно, даже не в этом. Выбирая в качестве основного различие между обществом и природой, мы оказываемся неспособны понять, что такое социализация как процесс, что такое индивидуация как процесс, что такое идентичность, а также ее утрата. Что, как не это, является главной заботой старшеклассника: понять, как ему действовать, где он себя находит и чем он может стать? Конечно, учебник не может ответить на этот вопрос. То, что он может – дать средство для осмысления своей социальности, себя в мире других.

ПОЛИТИКА И ВЛАСТЬ

Перейдем к вопросу о политике. В учебнике для 9-го класса дается обескураживающая цитата Ильина: “Сила власти есть прежде всего ее духовногосударственный авторитет, её признаеваемое достоинство, способность импонировать гражданам”[12].

tron-620x513

Ильин – едва ли входит в число представителей демократической мысли. Он путает «auctoritas»  и «potestas». Власть может иметь легитимность, а не авторитет, понятие, которое употреблялось в отношении папской власти, в отличие от мирской (potestas). Может создаться представление, что власть сконцентрирована в одной точке – в государстве, а не рассеяна по всему социальному пространству. Даже если по чьему-то мнению власть связана с духовностью, то почему это мнение нужно помещать в учебник, в котором так часто говорят о демократии? Эти интенции вступают в противоречие с изложенной ниже концепцией разделения властей, однако кое-что говорит о дискурсах, внутри которых формулируются подобные представления.

Cомнение вызывают представление о том, что именно власть является “ставкой в политической игре”. Я думаю, что такие формулировки насаждают состояние апатии и презрения к публичным делам: если именно власть, а не форма жизни и общественных отношений является главным вопросом политики, то политика оказывается делом привилегированных групп, которые властью уже обладают.

Политика, пишут в учебнике, это то, что делает государство. И различные группы интересов борются за то, чтобы политика государства следовала именно их интересам. Создается странное впечатление: политика – это то, что существует в законах, в газетах, и то, на что направлены усилия групп интересов. Такая картина отчуждения не способствует тому, чтобы кто-то стал этой “политикой” интересоваться. Равным образом это вносит путаницу в разделение социального и политического: и там, и там взаимодействуют некие группы и интересы.

“Политика – это участие в делах государства”[13]. А почему не общества, или у государства есть дела иные, чем общественные? Источник всех недоразумений этих определений в том, что политикой оказывается то, что притягивает к себе властный аппарат государства. При подчеркивании как бы анонимного характера государства, не проясняется различия власти, общества, государства, интересов, групп, не поясняется, что такое господство.

Понимание политики как собранной в аппаратах государства и борьбе партий, не позволяет нам схватывать политический смысл явлений и действий, которые не проговаривают заранее свою “политичность”. Приведу пример того, что я хочу сказать. В недавно вышедшей на русском языке книге Алексея Юрчака “Это было навсегда, пока не кончилось”[14], автор описывает то, что он называет “политикой вненаходимосити”. Это – совокупность практик и самоописаний, которые позволяли советским людям детерриториализировать систему, в производстве которой они одновременно участвовали.

Принимая как должное идеологический казенный язык, они производили реальность, от него отличную, при этом не протестуя и не одобряя официозный дискурс. Тем самым они производили политические эффекты, хотя и не планировали это делать. Получается, что политическое не имеет своего особого места, и всякие попытки его локализации ведут к противоположным результатом. Политика понимается как эффект, как событие, как то, что приходит оттуда, откуда ее не ждали.

Государство при этом может пониматься как политическая форма, как способ локализовывать политику. Новоевропейское «state» – это очень специфическая организация общественных отношений, символически стягивающая всю их множественность к единой точке сборки. Действительно, государство таким образом оказывается силой, аккумулирующей эту множественность (“Политика – это участие в делах государства”), однако ограничиваясь этим утверждением, упускается из виду то, о чем писал Лефор: то есть упускается собственно политическое как нахождение места политики.

Государство – это и есть определение места политике.  В этом отношении давание-формы государству и давание места политике – это политическое событие и политическая практика по преимуществу.

В учебнике верно сказано, что определение формы государства – это политика, сомнительным оказывается лишь утверждение о том, что политика – это дела государства. Потому что политикой скорее бы следовало назвать дела человеческие, гражданские. Государство – только форма существования политики, вернее, это практика ее локализации. В этом смысле занятие политикой будет ее делокализация, т.е. постановка под вопрос того, что есть политика, а что ею не является, что входит в дела государства, а что нет. Но политика, как было показано на примере исследования Юрчака, не ограничивается намерением агентов. Политикой может быть то, что не осознается как политика теми, кто ее совершает.

У читателя этой статьи может появиться закономерный вопрос: так как же нам следует объяснять детям, что такое политика, если мы только и делаем, что размываем значение этого понятия. Вначале мы обещали, что не будет давать советов подобного рода. Потому что, открывая некоторые философско-политические предпосылки учебного материала, мы тем самым не пишем положительную программу учебника.

Никто не знает, чем, в сущности, является политика. Но локализовать ее в месте власти, в руках тех, кто властвует – значит совершать политический жест, не отдавая в этом отчета. Политика в учебнике описывается как то, что располагается вокруг публичной власти, как поддержание правительства и борьба с ним. В итоге реальным, а не символическим центром политики оказывается те, кто распоряжаются верховной властью. При этом верховная власть никак не связывается с властью, которая находится куда ближе к нам. Власть воспринимается как постоянная константа, а не как формы отношений. Соответственно, и политика вместе с этой закостеневшей властью оказывается неподвижной.

Еще раз повторимся, что нашей задачей является показать, какое понимание политики и общества лежит в основе  учебника. И то, что оказывается из него исключенным – это повседневность, сети отношений, которые мы сами воспроизводим. Политика оказывается большим абстрактным миром, из которого исключены те, кто этот учебник читает. Политика, понятая как политика государства, как забота государства, — это не демократическое понимание политики.

Также определение политики как борьбы за власть (определение, которое постоянно воспроизводится в учебнике), якобы уже оформленную, существующую и локализованную в определенном месте, не учитывает, что политикой, как показали такие авторы, как Фуко и Бурдье, может быть и является борьба за изменение самих властных отношений.

Однако в разделе цитат мы обнаруживаем следующее высказывание Карла Поппера: “Нам давно уже пора понять, что вопрос “Кто должен управлять государством” незначителен по сравнению с вопросами “Как осуществляется власть”, “Как много власти сосредоточено в руках тех, кто ею обладает?”. Далее спрашивается, как ученик относится к этому утверждению. Вопрос, несомненно, хороший и правильный, только пользуясь теми понятиями и определениями, которые были даны выше, ответить на него будет чрезвычайно сложно.

Следует указывать, что имеется опыт установления границы социального, экономического и политического – и это установление имеет как дисциплинарное, так и политическое значение. Когда мы говорим, что университет находится вне политики, мы имеем налицо политический акт утверждения границ политического и  неполитического.

Когда речь шла о демократии, как я уже сказал, ничего не сказано о ее дисфункциях, о том, как она перестает быть собой. Лефор видел эту возможность перехода как заложенную в самой конструкции демократии. Тоталитаризм он понимал как приватизацию места власти, совпадение власти, знания и закона. Как обретение людьми воображаемого, фантазматического единства, тотальности. Т.е. тотальность – нечто, имеющее отношение к воображаемым практикам отождествления. Не случайно тоталитаризм приходит из демократии, а не из монархии.

Мы должны наметить пути понимания для школьников этих проблем. Так вот, вспомним, что говорил Шмитт. Народ для него – субстантивное единство, как и общество.[15] Он гомогенен, и изнутри его истории приходит тот, фюрер, кто носит его волю, его абсолютный репрезентант, вне народа и из народа.  Это не божественный монарх, но, например, ефрейтор, в котором народ узнает себя. А демократия связана с неполным узнаванием, с никогда-не-окончательной репрезентацией. Народ – это то, что всегда рассыпается, даже в момент своего единства, например, на выборах. Голосуют все, но по-разному. Поэтому Лефор утверждает, что демократия – уникальный случай институализации конфликта, тут закреплено не только единство, но и разрыв. И уничтожение этого разрыва означает уничтожение демократии.

Таким образом, ни политика, ни революция никогда не является просто “захватом власти”. Может быть, то, что является властью, нужно сначала изобрести. Лефор утверждал, что революция – это перемещение места власти. Само государство, различие общества и необщества в событии революции меняется. В этом смысле политика – это не борьба за кресла во власти для влияния. Политикой может быть и производство новых институтов, других мест власти, изменение отношений власти. Политикой также может быть способ репрезентации социального опыта.

Все сказанное так или иначе исходит из утверждения Лефора о том, что решающее политическое событие нового времени – полагание границ политического, религиозного, экономического, социального. То есть автономизация того, что в учебнике беспроблемно названо существующими сферами.

Внутри этой “сферической картины” общества возникают также трудности в разговоре о государстве. Тезис о том, что государство управляет обществом, имеет смысл лишь тогда, когда общество понято как то, что, во-первых, целостно и гомогенно, а, во-вторых, подлежит управлению со стороны чего-то внешнего ему. Равно тогда возникают и представления, что все виды практик и связей могут быть подчинены цели, отличной от тех, которые вырабатываются внутри них самих. Но само понятие управления должно быть очерчено в своих границах. В одном месте совершенно верно сказано, что с появлением государства власть отделяется от народа. Но тогда следовало бы сказать, что то, что зовется народом – есть политический эффект автономизации структур управления. И снова речь идет об опыте полагания границ, установлений, который является фундаментальным для общества.

В этом смысле неясна цитата Евтушенко о различии народа и населения. Ведь у него они имеют ярко выраженные ценностные черты. Народ, в его интерпретации, что-то хорошее, а население – что-то плохое. Но как мне стать народом? Между тем в работе “Безопасность, территория, население” Фуко показывает, как понятие населения и опознания подданных государя в качестве населения меняет сам диспозитив власти, отношение между управляемыми и управляющими. “Население” только и возникает как нечто, что надлежит регулировать. Так или иначе, не вдаваясь в исторические экскурсы, нужно отделять научное понятие “населения” (подлежащее ведомству государственного управления) от политического понятия народа.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Социальность, по мысли французского философа Эммануэля Левинаса[16], располагается до Я, до человека, как безусловное требование, идущее от Другого. Социальность, которая не сводится ни к деятельности, ни к норме, но то, что входит в нашу плоть и помечает ее. Эта социальность не может быть репрезентируема. То, что мы разделяем, то, что связывает нас, находится до нас. Это – первичная, дорефлексивная социальность. Но то, что зовут обществом, невозможно установить, замкнуть. А потом поделить на сферы, или из сфер составить общество. Невозможно понять, что значит быть верным Родине, соблюдать нормы общества, если само общество есть невозможная попытка установить само себя. И здесь обнаруживается непроясненный вопрос об идеологии, которая, как писал Лаклау, может пониматься как попытка установить единство на месте связей, разрывов и отношений. В учебнике смешиваются социологический и идеологический языки. То, что требует прояснения – это сам язык.

Понятие общества политично. Иногда те, кто распоряжаются публичной властью, говорят нам, что мы общество, что у нас есть ценности. Иногда те, кто лишен привилегий, на площади выкрикивают, что они хотят быть обществом. Иногда, напротив, люди говорят, что общества слишком много, что нужно оставить место для приватного, имея в виду вмешательство власть имущих в то, что они считают своим частным делом. Когда некто, обращаясь к широкой публике, говорит что-то об обществе (что его нет, что оно есть, или что оно должно быть) – мы должны начать слушать чуть внимательнее: от того, как этот некто понимает общество, если он распоряжается аппаратами управления, зависит наша политическая судьба. Как мы будем жить вместе и порознь. Потому что он не просто высказывает понимание, он вербализирует способ действия себя и тех, кто подчиняется его распоряжениям. Чем больше у него таких возможностей – тем внимательнее нам нужно слушать такие послания.

Сказанное в учебнике об обществе и политике наводит на мысль о том, что учеников обучают правильным реакциям на слова, произнесенные с телеэкранов, оставляя в полной непроясненности те возможности, которыми эти слова обладают. Делая учеников неспособными критически рассматривать понятия, концепции и процессы. Глобализация, информационное общество, демократия, борьба с терроризмом – авторы учебника делают вид, будто это данности, в отношении которых мы занимаем ту или иную позицию. Но это, прежде всего, слова.

Мы полагаем, что непроясненность понятий и абстрактный язык изложения закрывают возможность эксплицировать и рефлексировать то социальное знание, которое у учащихся уже неизбежно есть. Этот “неучет” социального опыта и приверженность авторов к языку “больших объектов”, “системным подходам” — не просто вносит путаницу, но внутри себя не различает политические, философские и социологические значения понятий, которыми оперирует.

[1] Обществознание. 9 класс: учеб. для общеобразоват. организаций с прил. На электрон. носителе / [Л.Н. Боголюбов, А.И. Матвеев, Е.И. Жильцова и др.]. — М.: Просвещение, 2014. – 208 с. ISBN 978-5-09-026063-3.

[2] Обществознание. 10 класс: учеб. для общеобразоват. организаций: базовый уровень / [Л.Н. Боголюбов, Ю.А. Аверьянов, А.В. Белявский и др.]. — Рос. акад. наук, Рос. акад. образования, изд-во «Просвещение». — М.: Просвещение, 2014. – 350 с. — (Академический школьный учебник). — ISBN 978-5-09-027873-7.

[3] Там же, с. 9.

[4] Там же, с. 10.

[5] Бауман З. Мыслить социологически. М.: Аспект-пресс, 1996. С. 11.

[6] Там же.

[7] Обществознание. 10 класс: учеб. для общеобразоват. организаций: базовый уровень / [Л.Н. Боголюбов, Ю.А. Аверьянов, А.В. Белявский и др.]. — Рос. акад. наук, Рос. акад. образования, изд-во «Просвещение». — М.: Просвещение, 2014. – с.

[8] Там же, с. 19.

[9] Там же, с 9.

[10] Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из истории. – М.: Издательство “Европа”. – 2005. – 544 с. – (“Империи”).

[11] Обществознание. 10 класс: учеб. для общеобразоват. организаций: базовый уровень / [Л.Н. Боголюбов, Ю.А. Аверьянов, А.В. Белявский и др.]. — Рос. акад. наук, Рос. акад. образования, изд-во «Просвещение». — М.: Просвещение, 2014. – с. 14

[12] Обществознание. 9 класс: учеб. для общеобразоват. организаций с прил. На электрон. носителе / [Л.Н. Боголюбов, А.И. Матвеев, Е.И. Жильцова и др.]. — М.: Просвещение, 2014. – с. 5.

[13] Там же, с. 4.

[14] Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение / Алексей Юрчак; предисл. А. Беляева; пер. с англ. – М.: Новое литературное обозрение, 2014. – 664с.: ил.

[15] Шмитт К. Государство и политическая форма / пер. с нем. О. В.
Кильдюшова; сост. В.В. Анашвили, О.В. Кильдюшов; Гос. Ун-т – Высшая школа экономики. – М.: Изд. дом Гос. Ун-т – Высшая школа экономики, 2010. – 272 с.

[16] http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000940/st000.shtml

Share Button

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *