Актуализация исторической памяти в рамках обществознания

Share Button

Логинов А.В., к.ф.н., доцент кафедры социальной философии РГГУ

 

Концепция исторической памяти является одной из важнейших для современного социального знания. Именно этот подход, как представляется, мог бы тесно связать преподавание истории и обществознания в школе. Многие из характеристик исторической памяти были даны в классическом труде М. Хальбвакса «Исторические рамки памяти», опубликованном еще в 1925 году, вскоре после Первой мировой и ставшем по-настоящему актуальным после завершения уже Второй мировой. Именно великая война привела к тому, что проблема памяти и забвения вышла на первый план. Несмотря на то, что понятие исторической памяти является весьма неточным, неуловимым, можно выделить несколько характеристик данного феномена. Во-первых, историческая память не сводится к исторической науке с ее периодизацией, рациональными дефинициями, доказательствами, нейтральными оценками событий. Историческая память родственна мифологии и художественной фантазии. mhПоэтому между исследованиями историков и проявлениями коллективной памяти нередко возникают противоречия. Во-вторых, историческая память является обобщением исторического опыта, пережитого целым поколением людей. Она имеет коллективных характер и поэтому ее сложно интерпретировать. В-третьих, именно благодаря исторической памяти происходит создание и поддерживается существование коллективных идентичностей. Переживание истории происходит именно из настоящего, в силу обстоятельств сегодняшнего дня актуализируются те или иные пласты исторического опыта. События, произошедшие много веков назад, могут опять стать живыми и значимыми. В-четвертых, если историческая наука все-таки едина, даже если состоит из разных нарративов, то для каждой социальной общности историческая память своя. Перспективы эти могут пересекаться, создавая подобие общей картины. В-пятых, существуют достаточно различные способы поддержания исторической памяти. Уже Хальбвакс подчеркивал значение «мест памяти» (мнемонических мест). Воспоминания должны проецироваться на конкретные обстоятельства, именно в этих местах поддерживается целостность воспоминаний. Посещение такого рода мест является одним из самых действенных способов развития и поддержания исторической памяти, а также единства нации или государства.   По словам Хальбвакса, «рассматривая свое прошлое, группа чувствует, что она осталась той же, и осознает свою самотождественность во временном измерении… Но группа, живущая прежде всего для самой себя, стремится увековечить те чувства и образы, которые составляют материю ее мысли» [6,С.26]. В последнее десятилетие к концепции исторической памяти добавилось понятие культурной травмы.

Оно значимо именно в контексте дискуссий о социальной и исторической памяти. Теория культурной травмы формируется на пересечении психологии, социологии и филологии. Соответственно, здесь использовался достаточно различный эмпирический материал. В рамках социологии и социальной философии это понятие подробно разработано Дж. Александером в конце 90-х гг XX в. По итогам исследовательской работы группы ведущих социологов в 2001г была опубликована коллективная монография «Культурная травма и коллективная идентичность». В исследовательскую группу входили, в частности, Р. Айерман, Н. Смелзер, П. Штомпка. В 2012 году Алексадер опубликовал новую книгу, в которой он расширил свою теорию, дополнив ее эмпирическими примерами. Медицинский термин, перенесенный на почву социологии, вызывает много вопросов. Причем здесь речь идет не о метафоре, предполагается, что культурную травму можно зафиксировать в ходе эмпирических социологических исследований. «Культурная травма имеет место, когда члены некоего сообщества чувствуют, что их заставили пережить какое-либо ужасное событие, которое оставило неизгладимые следы в их групповом сознании, навсегда отпечатывается в их памяти и коренным и необратимым образом изменяет их будущую идентичность». [1, С. 255] Члены сообщества в данном случае устанавливают причину травмы, принимают на себя определенную моральную ответственность. Страдания других в данном случае становятся также и нашими собственными страданиями. В то же время отдельные социальные группы бывают нечувствительны к страданиям других, не признавая наличие других культурных травм, перекладывая ответственность за собственные страдания на иные сообщества. В случае травмы речь идет о «непосредственно переживаемом и интуитивно понятном»… В то же время Александер стремится избежать «ошибки натурализма». «События, взятые отдельно и как таковые, не составляют коллективную травму. (…) Травма есть свойство, приписываемое событию при посредстве общества». [1, С.270]   Таким образом, травма конструируется в ходе коммуникации. Определенные коммуникативные практики поддерживают представления о коллективной травме, формируя коллективную идентичность.

       Несмотря на то, что Дж. Александер стремится найти эмпирические доказательства наличия культурной травмы, представляется, что все же это скорее конструкция, поддерживаемая дискурсами определенных сообществ. Концепт травмы позволяет проследить те воздействия, которое оказывает на индивида окружающая социально-культурная среда, находящаяся в состоянии революционных перемен, часто сопровождаемых насилием. Непосредственными причинами травмы становятся войны, геноциды, реформы в стиле «шоковой терапии», распад государства, экономические кризисы, терроризм и политические убийства. Триумф и травма являются как бы двумя полюсами, между которыми балансирует историческая память. Одним из самых интересных моментов в теории Дж. Александера является взаимосвязь концепта травмы с понятием жертвы в социальной философии Р. Жирара. В XX веке сложилось несколько подходов к проблеме жертвы. Социальные антропологи Юбер и Мосс подчеркивали, что общество состоит не только из людей, но и из «вещей и событий». Реальным партнером в жертвоприношении является само общество, взятое как целое и переживаемое как таковое как раз в ходе религиозного обряда. Согласно концепции Жирара, в ходе жертвоприношения зрители, в определенной степени, соотносят себя с жертвой. Объект жертвенных действий должен быть одновременно отличен от остальных людей и сходен с ними. В жертве возникает обратимость, замещение реальных врагов-соперников, животное может замещать человека. Цель жертвоприношения – сдерживание насилия. Ритуальное жертвоприношение основано на двойном замещении. 1) Замена всех членов общины одним. 2) Изначальная жертва замещается иной, находящейся вне общины. Бывшая жертва впоследствии сакрализуется. [3, 100] Создаются новые, уже вполне ритуальные жертвоприношения, посвященные новому божеству. Согласно Жирару, только Христос преодолевает слепоту жертвенных обрядов, «сознавая механизм «козла отпущения» и своим самопожертвованием открывает людям глаза на их собственные мотивы». [2, С.230] Если рассмотреть концепцию генезиса культурной травмы у Александера, то он обращается лишь концепции соотнесения свидетелей с тем, кто приносится в жертву. Согласно Александеру, Холокост в XX в. стал архетипической трагедией, символом абсолютного зла. Именно эти события становятся как бы образцом для других культурных травм. Шокирующие события геноцида действительно превратились в травму в силу того, что здесь сработал «жертвенный механизм», описанный Жираром. Американские евреи отождествили себя с жертвами, страдавшими в Европе, в то же время от этих жертв отличаясь. После войны Холокост сакрализуется, начинает восприниматься как абсолютная жертва. Формируется трагический нарратив. Как и в мифе, здесь линейное время сменяется циклическим. Само событие превращается в «событие вне времени», абсолютное событие. «Его трансцендентный статус, его обособленность от конкретных обстоятельств какого бы то ни было времени и места обеспечили основу для психологического соотнесения с жертвой в беспрецедентных масштабах». [1. С.20] Происходит как бы «вечное возвращение» к этим событиям. В рамках «драмы травмы» каждый воспринимается как «жертва и преступник». Речь, как представляется, здесь идет об американском восприятии Холокоста, поскольку судьба европейских и советских евреев была принципиально иной…

В настоящее время травматизация нередко становятся «стратегией культурной политики». Травма ведет к кризису и трансформации идентичности. Поэтому политтехнологи и другие творцы новых идентичностей используют эти возможности в своих интересах. Следует отметить, что для возникновения культурной травмы требуется совпадение ряда факторов. В основе лежит вполне реальный опыт социального события, который должен быть быстрым и шокирующим, приходящим извне, превращающим определенное сообщество в жертву. Далеко не все события такого рода воспринимаются как травма. Для этого необходимо сочетания ряда факторов. Кроме того, различного рода травматические события могут сложным образом пересекаться. Данный процесс даже трудно рационализировать и подвергнуть контролю. Конечно, определенные социальные группы могут так выстроить коммуникацию, чтобы передать опыт травмы определенным слоям общества. Однако далеко не все сообщества будут одинаково восприимчивы к такого рода «дискурсу травмы».

Несомненно, что исторический опыт России XX, начала XXI века чрезвычайно травматичен. Если описывать современную ситуацию, то необходимо указать на очень разные интерпретации советской истории, которые свидетельствуют о настоящем кризисе идентичности. Советская групповая идентичность, как представляется, была связана не только со строительством коммунизма, но и с потрясением Великой отечественной войны, когда страна буквально подошла к экзистенциальному пределу своего существования. Именно опыт войны долгое время сплачивал узкую партийную элиту и народную массу. Сейчас военные события трактуются очень по-разному. Профессиональные историки, публицисты, гуманитарная интеллигенция заново переинтерпретируют известные факты. Сейчас травматический опыт войны распадается на отдельные фрагменты: трагедии отдельных этнических групп, проблему штрафных батальонов, противоречивые отношения государства и Церкви, невольничий труд заключенных и так далее. Со сменой поколений уходит непосредственный опыт войны. Сохраняются лишь отрывочные воспоминания, легенды. Опыт великой войны и победы все еще скрепляет российский народ, но уже в меньшей степени российскую интеллигенцию. В ближнем Зарубежье мы наблюдаем драматический разрыв в восприятии этих событий, подлинную трансформацию идентичности, произошедшую в течение последних двадцати лет. Недавней травмой является катастрофический распад Советского Союза. Стремительность изменений, «геополитическая катастрофа», переменившая карту мира, создала масштабный травматический опыт. Это и ломка прежних привычных экономических отношений, и разрыв социальных связей, и необходимость для многих отказаться от своей профессии. Войны на окраинах и терроризм породили чувство страха и тревоги, а также вели к трансформации идентичности, точнее привели к формированию «разорванной» идентичности. Нередко возникает конфликт между различным травматическим опытом, различными идентичностями….

Современное общество находится в непрерывной трансформации, перманентной мобильности, практически утрачивая что-то постоянное и устойчивое. По словам Дж. Урри, «социальное как общество» трансформируется «посредством множественности чувственных данных, воображаемых путешествий, движения образов и информации, виртуального и физического перемещения» в «социальное как мобильность». (с. 10) В результате события, которые могли бы превратиться в культурную травму, часто не успевают запечатлеться. Один травматический опыт накладывается на другой, не приводя к формированию новых идентичностей. Калейдоскоп событий не позволяет предположить, что из окружающего нас действительно превратится в культурную травму. Возможно, это будет зависеть от конкретных «технологий» травмы, которыми владеют современные политики и средства массовой информации. С другой стороны, для того, чтобы те или иные события стали переживаться как травма, должно пройти определенное время, нужна дистанция и определенный покой. Этого может и не случиться, так как на фоне новых шокирующих событий старое уже перестает восприниматься как травма.

В наше время как никогда раньше значима проблема историческая памяти, поскольку именно она сохраняет индивидуальную и коллективную идентичность. Если преподавание истории является, в значительной степени, изложением научной схемы развития, то именно в рамках обществознания существует возможность обращения как именно к исторической памяти, поскольку понятия, используемые в социальных науках, обращаются к индивидуальному и коллективному историческому опыту. Рассматривая определенные понятия из курса обществознания, можно обращаться не только сведениям из курса истории, но и к той исторической памяти, которая, часто, в скрытых формах представлена у учащихся. Это относится, к примеру, к понятиям нации, государства, социальной страты, мобильности, социализации, идеологии. Обращаясь к опыту своей семьи, к исследованию конкретных социальных ситуаций, можно оживить историческую память. Даже отсылка к квазинаучным и мифологическим понятиям важна для прояснения взаимодействия социальных систем, того, какой исторический смысл мы вкладываем в те или иные понятия. Концепции травмы и жертвы, безусловно, достаточно сложны для восприятия, но значимость их для формирования исторической памяти отрицать невозможно. Поэтому необходимо обращаться и к ним, в особенности, для того, чтобы показать, как работают те или иные социальные технологии, как проводится «политика истории» и «политика травмы», как нередко производится трансформация и подмена исторической памяти.

                                                     Список литературы

  1. Александер Дж. Смыслы социальной жизни М. 2013
  2. Зенкин С. Небожественное сакральное. Теория и художественная практика М. 2012    3. Жирар Р. Насилие и священное М. 2010
  3. Урри Д. Социология за пределами обществ М. 2012
  4. Феномен прошлого // под ред. Савельевой И.М., Полетаева А.В. М. 2005
  5. Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2-3.
  6. М. Хальбвакс. Социальные рамки памяти М. 2007

 

.

 

 

Share Button