Тропинками повседневности

Share Button

В заголовке статьи два автора. Но в действительности это воспоминания большего числа людей. Наш текст — дайджест небольшого круглого стола, прошедшего в феврале 2003 года, в первую годовщину смерти Наталии Никитичны. В нем участвовали, помимо авторов статьи, Олег Кильдюшов и Максим Фетисов, Людмила Воропай прислала свои мысли по электронной почте. Мы постарались по возможности сжато изложить то, о чем там говорилось.

30 марта 2016 года, в год 70-летия Наталии Никитичны Козловой пройдет конференция «По ту сторону тоталитаризма: программа исследования «советского человека» Н.Н. Козловой». Конференция состоится в РГГУ в рамках Гуманитарных чтений. С подробностями мероприятия можно ознакомиться тут.

 

Анна Ландер, Екатерина Рослякова (в начале 2000-х – аспирантки философского факультета РГГУ)

Трудно писать о дорогом человеке для людей незнакомых, чужих. С одной стороны, необходимо абстрагироваться от частного, того, что собственно и определяло твои отношения с этим человеком. Ибо если этого не сделать, получатся приторно-тошнотворные потуги приобщения к Великому в форме «Я — и гений», которые и фигуру нарратива уменьшат, и читателю удовольствия и пользы никакой не принесут. С другой стороны, нельзя проявить нечестность, полностью дистанцируясь от того, кто дорог, и о котором осталось лишь вспоминать, коль скоро нам повезло быть ее учениками, мы не в праве отрекаться от ученичества, близости и определенной общности с другими учениками, общности, которую это ученичество и определило.

 

Мы попытались найти компромисс. Для этого и собрались вместе, чтобы своими общими воспоминаниями воскресить образ дорогого всем нам Учителя. Чтобы не каждый репрезентировал личное, а мы все вместе вспомнили личность. Мы — это ученики, аспиранты Наталии Никитичной Козловой, которая для всех нас была очень близким и дорогим человеком. И о которой — увы нам — мы не удосужились разузнать многого.

 

Наталия Никитична не дожила всего недели до 56 лет. Она многое успела, и многого не успела сделать за свою короткую жизнь. Филолог по образованию, и доктор философских наук, она умела чувствовать стиль и прекрасно знала устройство мира. Этому нельзя научиться, это человеческое, слишком человеческое…

 

Все мы — выпускники РГГУ, куда Наталия Никитична пришла работать в 1995 году. Где она читала свой великолепный авторский спецкурс по социальной антропологии и общий курс социальной философии. Кто-то из нас познакомился с нею, будучи уже более или менее «зрелым философом», кто-то вместе с нею делал первые шаги в теоретическом освоении бытия. Для одних она открыла новые имена и новую методологию, для иных — новый горизонт видения и изучения реальности.

 

Кому-то из нас казалось, что ей предначертана долгая и размеренная жизнь. Что мы, уже получив профессорские звания, будем ходить к ней в гости, пить чай с вареньем, и позволять себе иронизировать над теми, кто чурается повседневности. Этого не будет.

 

Наталия Никитична была необычным профессором. Ее лекции были весьма странными. С кафедры, традиционного места власти, велась речь об отрицании привилегированной точки зрения на социальную реальность. Пафос лектора на глазах превращался в антипафос. Доверительный и теплый тон, экзистенциальное спокойствие и неспешность вступали в противоречие со сложившимися стереотипами речи профессора.

 

Свой курс социальной антропологии она читала второкурсникам. Студенты приходили к ней после фундаментального изучения античной философии, параллельно с изучением средневековых трактатов. Нам, успевшим привыкнуть к экспликации оснований любой философии, к различению между подлинным и неподлинным бытием, предлагался совершенно другой философский проект. Нужно было погрузиться в повседневную жизнь различных антропологических типов: джентльмена, буржуа, крестьянина. Это не могло не вызвать разочарования у тех, кто ожидал от философии воспарения от повседневности. Кому-то это казалось слишком простым, кто-то считал и считает, что это не имеет никакого отношения к философии. Однако были другие – те, кто чувствовал безжизненность интеллектуальных конструкций, базирующихся на отрицании обыденного человеческого опыта. Для них ее лекции открыли возможность философствования на совершенно других основаниях. Открывшаяся перспектива окрыляла и придавала вкус к жизни.

 

Почти всем тип ее речи напоминал разговоры с бабушкой, хотя ею она как раз не была. Она часто приводила примеры из жизни советских людей, ставших объектами ее научного интереса. Многим эти безыскусные примеры напоминали рассказы своих собственных бабушек. Непонятно было то, какое отношение все эти истории жизни имеют к философии? О чем они говорят? Что скрывается за ними?

 

Трудно было примириться с тем, что они не указывали на что-то, кроме себя. В этом смысле, выхода не было. Она хотела чтобы советский опыт не уходил в подсознание. Осознание, проговаривание своего «подлого» крестьянского, провинциального происхождения было травматичным. Куда заманчивей казались дерзновенные философские попытки игнорировать прошлое и начать все с нуля; отрицать свое биологическое и социальное происхождение, стать заново рожденным, как Декарт.

 

Наталия Никитична предлагала нам осознать, почувствовать и ощутить в себе крестьянские, архаические верования и жесты, которые продолжают жить в нашем теле, хотим мы этого или нет. Наше неприятие дисциплинирующего начала, неумение укладывать свою деятельность в строгие временные рамки, подчиняться новым индустриальным ритмам, все это – крестьянское прошлое наших бабушек и дедушек, которое до сих пор живет в нас, и поэтому не является прошлым в строгом смысле этого слова. Это особенно актуально сейчас, когда господствуют две тенденции: забыть советское прошлое или идеализировать его. В этом смысле пафос Наталии Никитичны был пафосом Спинозы: не смеяться, не плакать, а понимать. Сам проект Наталии Никитичны был грандиозным. Она пыталась создать набросок русской антропологии ХХ века. То, что она делала, было попыткой реабилитации бытия большей части всего населения России. Как можно осмелиться утверждать, что жизнь миллионов была неподлинной, если именно это неподлинное и превратное преобладало? Более того, другого попросту не было.

 

Она кропотливо изучала документы в Народном архиве. Кому-то эта скрупулезная работа может показаться излишней. Она же хотела увидеть социальную реальность глазами рядовых участников. Архив предоставлял ей уникальную возможность приобщиться к чужому для нее социальному опыту. В ходе такого медленного чтения она поняла, что социальная история России написана превратно. В ней не имеют права голоса миллионы людей. За них говорит интеллигенция. Причем миллионы людей молчат не потому, что им нечего сказать. Они молчат потому что находятся внизу иерархической пирамиды без права голоса.

 

Интеллигенция преуспела в своих попытках сделать ключевыми метафорами советской истории тоталитаризм, сталинизм и ГУЛАГ. Однако почему-то замалчивалось то, что все это было первой попыткой модернизировать крестьянское российское общество. Другого опыта у России не было и нет. Причем важно то, что все тексты о ГУЛАГе написаны преимущественно интеллигенцией. Наталия Никитична обнаружила текст о ГУЛАГе, написанный крестьянином. Главное, что потрясает крестьянина в тюрьме — трехразовое питание. Ведь крестьянская жизнь не предполагает ни столь частой еды, ни расписания. Этот документ, свидетельствующий о совершенно другом типе восприятия, так и не был опубликован. Наталия Никитична выступала за то, чтобы покончить со стремлением интеллигенции переписывать историю своим языком. Она пыталась выработать язык теоретического описания, с помощью которого можно было выразить опыт всех социальных групп. Эта работа была прервана смертью.

 

Наталию Никитичну интересовали не столько социальные теории, сколько социальные практики Не то, как могли бы жить люди, а то как они действительно живут. Она говорила, что люди живут не ради высоких целей, а просто потому что рождены и нужно как-то выживать. Она не писала историю исчезнувшего. Они писала о жизни и для жизни.

 

Для нас она была не столько профессором, от которого мы получали знания и какие-то теоретические подходы, сколько человеком, на чей бесконечный интерес и теплоту мы всегда могли рассчитывать. Внимательная и неторопливая, она всегда находила для нас время. Она занималась повседневностью и мы воспринимали ее как нечто повседневное, как то, что бывает всегда, как воздух, который не замечаешь, пока он есть. То, что она значила для нас, мы осознали только когда потеряли ее. Самое главное, что ее тексты, как бы хороши они не были, не смогли заменить ее саму. Мало кто из профессоров общался со студентами и аспирантами столько, сколько она. Поэтому те, кто выбирал ее в качестве научного руководителя, рассчитывали на совместное научное творчество. Ее смерть положила конец этим замыслам.

 

Существует серьезная проблема невостребованности ее текстов, они практически не введены в оборот. Ее немного знают в провинции. Ее читают и ценят те, кто осознает свою периферийность, кто говорит не от лица власти. На нее начинают ссылаться в Европе. Потому что на Западе теоретики столкнулись с той же проблемой – отсутствием теоретического языка для описания опыта модернизации. Может случиться и так, что ее тексты вернутся к нам с Запада, уже в качестве нормативных, обязательных для изучения. Однако Наталия Никитична писала не на экспорт. Она писала не для западных антропологов, а для всех нас, живущих в России. Поэтому важно, чтобы ее читали здесь.

 

Share Button